maryna_mulyar: (Default)

Люди, нелюди — в чім відмінності?
Де шеврони, куди стріляти?
Нам ніхто не скасує рівності,
Нам ніхто не підпилить ґрати.

Ти спускаєшся Інститутською,
Бо піднятись нею несила.
Напиши мені Конституцію
Білим днем на дніпровських схилах,

Напиши вогненими рунами,
А не хочеш — то і не треба.
Чуєш — небо марить тайфунами,
Чисте-чисте осіннє небо.

Хто народ серед бруду й мотлоху,
Серед блиску і мерехтіння,
До життя бинтами примотаний,
До землі припаяний тінню?

Добрий ранок — теплою кружкою,
Добрий вечір — мильною піною…
Розрізняєш прицільною мушкою,
Відчуваєш плечем і спиною.

Мамай

Oct. 9th, 2014 11:09 pm
maryna_mulyar: (Default)

Я так вам скажу: нічого іще не втрачено,
Дорога до неба — завжди найпевніший шлях.
Не в тому своє — хмельниччина чи козаччина,
Не в тому святе — у Бібліях чи шаблях.

Не в тому війна — чи тьмами, а чи когортами.
Десь мекнув чохол, і кобзу січе дощем.
Я стільки блукав блискучими аеропортами,
А з цього злечу, дарма що розбитий вщент.

maryna_mulyar: (гоемон)

Я потерялась. Кто меня здесь найдёт?
Где моя школа, кто меня здесь научит?
Полночь подходит, полночь уже вот-вот,
Звёзды ярчают, кошка в кустах мяучит.

Жуткая сказка, только герой — не я,
Я — потеряшка и мне не нужна победа.
В пёстрой открытке пишут мои друзья.
Я обещала, что погостить приеду.

Поезд уходит и рельсы дрожат в воде,
Мокрые окна сыплют в меня огнями.
Где мои туфли, имя и время где?
Здесь очень страшно, я говорила маме.

Ужас развесил слёзы как мишуру —
Мир без деталей, ну и на том спасибо.
Мальчик, скажи мне, я не сейчас умру?
Мальчик, ты добрый, зря я тебя спросила.

maryna_mulyar: (самурай)

Гайда хлопці голим полем,
Голим полем ходить Голем,
Ходить, голову шукає,
Глину в глину осипає.
Глина глину поглинає,
Голий Голем засинає.
Хоче глина воду пити,
Знову Голема зліпити.
Знову візьмуть автомати,
Підуть голови стинати.

maryna_mulyar: (Default)

а прапор знов додому попросився
загнало вітром в теплий бік квартири
а я міркую чи це добрий знак
для мене для будинку і для міста
чи треба кнопок до старої рами
аби тримався міцно і на дворі
чи треба просто причинити шибу
але тоді поменшає повітря

отак стою міркую на балконі
а прапорові добре тут зі мною
не треба мабуть кнопок і нічого
нехай як є мій дім моя фортеця

maryna_mulyar: (гоемон)

В небе — те же законы:
Хочешь лететь — нельзя.
Люди, духи, драконы,
Боссы, слуги, друзья —

Нет никаких отличий.
Хочешь найти — забудь.
Бьёшься всю жизнь по-птичьи,
Твёрдые прутья в грудь.

Хочешь курить — ливень,
Хочешь сказать — оркестр.
Как это — быть счастливым?
Время течёт в реке,

Реку засыплют щебнем,
В горле — сухая боль.
Тот, кто сумел исчезнуть —
Тот настоящий бог.

Смерть это точка входа.
Где-то на дне зрачка
Девочка гладит воду
Грязного ручейка.

maryna_mulyar: (зимово-сонячна)

…а когда они заняли Крым, я вспомнила, что «Русская песенка» оканчивалась несколько иначе, а потом поняла, что весь цикл звучит теперь по-другому. И еще пришло в голову, что годы его написания: 1989–2014 выглядят датами недлинной человеческой жизни. В мертвой сотне Майдана есть и короче.

Марина Муляр

ПЕСЕНКИ О СВОБОДЕ

Французская песенка

Ах, как много нынче солнца!
Ах, как искрятся фонтаны!
В этом юном незнакомце
Столько правды и обмана,

В коже с южной позолотой,
В ожиданье сквозь ресницы,
Он уже забыл кого-то,
Но ещё кому-то снится.

Лист каштана, как корона,
Набекрень, в блестящих прядях,
То ли Сена, то ли Сома
Отражаются во взгляде.

Лёгким шагом, скорым эхом,
Точно он роняет жемчуг,
В этом ухе или в этом
Звон морочит встречных женщин.

Вот гадалка мечет бубны,
Врёт напрасно, врёт безбожно, —
Удивить такие губы
Чудесами невозможно.

С лёгким холодом каприза
Тает мятная конфета.
Вдохновенье гитариста,
Точно шаль на плечи лета.

Ах, как быстро всё стихает
В старом парке романтизма
И на солнышке сверкает
Гильотина. Гильотина.

Русская песенка

Мы поим коней в этой бурной весне,
Мы топим себя в этом южном вине
По горло, по губы, по примкнутый штык.
Где чудится вечность, там царствует миг.

Минутка ещё. Ах, минутка ещё:
Минутка улыбка, минутка смычок,
Минутка сверчок незаметный в траве,
Минутка рассвет между дрогнувших век.

Нам, трезвым и хмурым, пришлось увидать,
Как вертится в небе стальная звезда,
И были отточены, были тверды
Кривые лучи этой страшной звезды.

Всё явственней посвист, всё ниже полёт.
По чью это шею сегодня сверкнёт.
А здесь хорошо. Здесь прибой по песку,
Так чисто и быстро выводит строку,

И тут же на музыку строки кладёт,
И можно не думать о том, что грядёт.
И можно ладонь на песок опустить,
И линией жизни тепло ощутить.

Теперь мы пьяны, и качается Крым.
Проспаться, умыться — и мы победим.

Испанская песенка

Дульсинея состарилась в девках,
Дон Кихот простудился и умер,
И пришёл хенерале Франко,
И погиб Федерико Лорка.

У истории нет сомнений,
Всюду принят ярлык и номер,
У поэзии нет надежды,
Только спички, ружьё и лодка.

Дульсинея закуталась шалью
И отправилась вверх по речке,
И немецкие самолёты
Проходили над ней, как рыбы.

У истории нет понятий:
„Милосерднее“, „мягче“, „легче“.
У республики нет надежды
И не стало вчера Мадрида.

Наблюдайте развоплощенье,
Как сквозь лица глядят кокарды,
Как сквозь плечи глядят погоны,
Как сквозь рёбра глядят медали.

Жребий творчества — это решка,
Это глина летит кусками:
Сотни лет хоронили наспех,
А потом озаренья ждали.

Немецкая песенка

Их чёткий строй, нарядный, как гирлянда,
Блистает автоматными стволами.
Наивная надежда фатерлянда,
В глазах синеет газовое пламя.

О, как им нужно вырваться из плена
Рождественских сластей и сдобных фройляйн,
Стоять на вытяжку, стрелять с колена,
Скользить цепочкой, надвигаться строем.

Им тесен мир, зато шинели впору,
Они прекрасны, как набор игрушек.
Они умрут, нелепо, страшно, скоро,
И фатерлянд окажется разрушен.

Их сложит Бог в картонную коробку
И отнесёт в холодную кладовку.
Короткий век. Двадцатый век короткий.

Польская песенка

Выдох на стекло,
Зеркальце в руке,
Труп его трясло
На грузовике.

Раз, и навсегда!
Зеркальце в куски!
То ли смерть — вода,
То ли жизнь — тиски.

Не горюй, солдат,
Доберёшься вплавь
До господних врат,
До гражданских прав.

За какой народ?
За какой курган?
Реки всех свобод
Впали в океан.

Лодки из газет
В мутном ручейке.
Ветер сдул брезент,
Солнце на щеке.

Итальянская песенка

Я знаю, это банально —
Увидеть во сне Италию, —
Но это была Италия
Средины сороковых,

И мальчик, прошедший гестапо,
Смотрел на морское солнце,
Лёгкое и прозрачное,
Как жёлтый воздушный шар.

И время ползло неслышно,
Как тени по склонам Капри,
И столько усталости в лицах,
Что будущего не достичь.

Но мальчик смотрел, как птицы
Кружатся над Сан-Микеле,
И уцелевшими стёклами
Подмигивают витражи.

И теменем в пыль окунался
Подвешенный труп Муссолини,
Как будто пытался бодаться
С горячей сухой землёй.

И все на него смотрели,
А мальчик, прошедший гестапо,
Вставлял в уключины вёсла
И в лодку укладывал сеть.

Японская песенка

У меня есть время, пока не ударят пушки,
У меня есть Будда, молчащий на все укоры,
У меня есть сестры, играющие в игрушки.
У меня есть братья, ведущие переговоры;

У меня есть замысел, только вот часовые…
Корабли черны, притворились, что спят на рейде,
Погасили окна селения береговые,
В старой лодке — течь. Порох не отсырел бы…

У меня есть дом, где чужая судьба — бессильна.
Мне пятнадцать лет. Самурайская смерть священна.
А когда мне скажут, что я — персонаж мультфильма…
Я увижу мир под крылом моего рейсена.

Греческая песенка

И всё равно Ясон предаст Медею,
Хоть Парфенон уже лежит в руинах,
Хоть Кипр и Крит под тяжестью туристов
Просели в море, как большие лодьи.

Не время налагает отпечаток,
А странствия и сбывшиеся сказки,
Давно не ставят Пьесы Еврипида,
Но всё равно Ясон предаст Медею.

Я обвяжусь проверенной верёвкой,
Обзаведусь надёжным снаряженьем
И подымусь на белый пик Олимпа,
Но всё равно Ясон предаст Медею.

Он встретит восхитительную деву
И позабудет ведьму из Колхиды,
Нас будут звать иначе, проще, тише,
Но всё равно Ясон предаст Медею.

Китайская песенка

И две китаянки — на жёлтой бумаге,
Их детские лица от времени смялись,
Ведь это же в детстве, в жасмине, в тумане
Они своих тюлевых платьев стеснялись,

И рыбки скользили у них между пальцев,
В зелёное небо ныряли, сверкая.
Свинцовые будни реальных китайцев
В почтовые ящики нам опускали.

Читать муравьиные чёрные строчки
Казалось бессмысленно мне, шестилетней,
А две китаянки, привстав на носочки,
Кружились, минуя скандалы и сплетни.

Китайское время вождей и героев,
Строжайших канонов, ярчайших игрушек.
О, будьте вы прокляты — те, кто построил,
И будьте вы прокляты — те, кто разрушил.

Американская песенка

На тонком, глянцевом кульке,
На фоне темно-красной ночи.
Нью-Йорк в неоновом венке
О чем-то грезит и бормочет,

А там, в невидимой дали,
Не по контракту, не по визе,
Америка для Харпер Ли,
Америка для Кена Кизи.

Она уже – не наяву,
В нее – ни по какому праву,
Да и в хрущовскую Москву,
И, так же, в Дубчекову Прагу.

Не рвись в отснятый эпизод,
Не заклинай судьбу репризой.
Есть округ Мэйкомб, но не тот,
А тот уехал с Джин-Луизой.

Не мне стихи и голоса,
Не мне любимые герои.
В шестидесятые нельзя,
Нельзя в раскопанную Трою.

Никарагуанская песенка

Хочется спать тихо в горах от снега,
Хочется плакать тихо внутри от боли.
Как тебя звать — Хорхе, Эрнесто, Дьего?
Что ты хотел? Что передать свободе?

Сколько пешком? Столько же, сколько лётом.
Сердце спешит. Снайпер всегда сверху.
Лёгкая тень — как на семейном фото.
Что ты хотел? Что передать смерти?

Каждый дойдёт, и ни к чему толпы.
Вспышка и гром. Видно, снимают для прессы.
Пальцы на лоб. Мало морщин. Кто ты?
Что передать? Что передать, если?

Украинская песенка

Эта родина пахнет землёй.
Да и чем ещё родине пахнуть?
Ведь не духом же обществ и партий?
Так закрой же глаза мне, закрой!

Так закрой же границы рукой,
Чтобы мне не мерещилось больше
Истеричное мужество Польши,
Изболевшийся чешский покой.

Этот век, точно веки сомкнуть
И на них налипает суглинок,
Это явлена всем справедливость,
Это всем открывается путь.

Мир открыт. Мировая война
Простирает широкие длани, —
Это хунны коней оседлали,
Это русы плывут на челнах.

Это танками пашут поля,
В борозду засевают пехоту
И дрожат виноватые всходы,
И седеют виски ковыля.

Так закрой же глаза, не смотри!
Пахнет ряской, землёй и навозом.
За тобой не Москва и не Рим,
За тобой — только звёзды.

Киевская песенка

Потому что выпадет снег
белым флагом из белых рук,
Потому что выпадет всем
Страшный суд на картах Таро,

Поначалу погаснет свет,
После света погаснет звук,
После звука погаснет пульс
В пережатых венах метро,

Но никто не прогонит нас
Из-под этих январских звёзд,
Мы под ними будем стоять,
А устанем — будем лежать.

Новый год — деревянный конь —
Нашим детям снежку привёз,
А потом на брусчатке пал:
Деревянному как бежать?

Ничего. Ты бери узду
Деревянной синей рукой.
Нет предела твоей судьбе,
Выше нас только звёздный свод.

Мы стоим на своих холмах,
Мы стоим над своей рекой,
Как не может уйти земля,
Так не может уйти народ.

Последняя песенка

Подымите мне веки даже если меня отпоют,
Даже если меня отвезут, и уже в новостях прочитали
Мне не место в раю потому что пустует в бою
Тот кусок баррикады, на котором я каску оставил.

Если времени нет для застывших на взлёте сердец,
Значит можно успеть между этой и новой секундой
Просушиться в огне, просветлеть в водомётной воде
И других защитить — мне то что — пусть меня атакуют.

Если времени нет — значит можно пройти сквозь него,
Сквозь щиты и сквозь зубы, сведённые в зверской натуге.
Подымите мне веки и я укажу на того,
Пропотевшего страхом в пылающем замкнутом круге.

maryna_mulyar: (Default)
Я пишу про підлітків, бо так і не навчилася бути дорослою. Мої герої, загалом різні, мають зі мною дещо спільне: не сюжет обертає ними, а вони крутять ним на власний розсуд. А ще їм чхати на вік, час і простір, бо певні себе і власної перемоги, як би скрутно не було. Отож і перемагають, майже завжди, бо життя є життя, а магія та містика – лише різноколірний бісер на грубій джинсі його основ.

Побачимося у Книгарні «Є» (вул. Лисенка, 3) 20 травня о 18.00 на презентації перших трьох томів фентезійної саги «Гра».

Марина Муляр
maryna_mulyar: (самурай)
Панове, усьо! Нє могу мовчать! Шістнадцять років роботи на радіо мовчала, аби не виносити сміття з хати. Настав пєрдєл, тобто терпець мені урвався.  Коли я прийшла працювати на радіо, мій тодішній начальник Засенко Юрій Олексійович кожну вдалу передачу, ще здану в папері, прочитував, зважував на руці і казав: «Отак треба». Нє, були і невдалі, за які я отримувала по шиях, але кожен успіх помічали. Нє, не подумайте, що премію давали, але принаймні помічали, бодай безпосереднє керівництво, про вищі емпіреї не кажу. Там хіба до наших передачок? Потім усе повільно та плинно почало змінюватися. Як казав щреківській віслюк: «Вже я й не шляхетний кінь». Нікому нафіг зробилися не потрібними теревені між арештантом Федеріко Лорка  та жандармським капітаном Вальдесом. У білих капцях бачв хтось розмірковування над аристократизмом та народництвом у творчості Лесі Українки та мої пацифістські волання про неприпустимість героїзації, романтизації війни, як явища у черговій девьятотравнеій передачі. Усе те вивелося з етеру, як вошва, а з мене витравилося поблажливими усмішками нового керівництва: «Марино, воно нам треба? Не на часі. Тут — постійні розмови про скорочення штату та збільшення навантаги, а ви — про свою авторську гідність».
Справді, про що я? Що то за слово таке «гідність»? Хочеш свою бюджетну зарплатку — мовч і сидь там, де є. А не можеш мовчати — йди собі, небого. Я сиджу, де є, бо мушу чимось годувати дитину. А потім приходить голова комітету Свободи слова пан Юрко Стець і розповідає, що весь радіокомітет мирно лежав під Януковичем і нє суєтілся. І зновв-таки, мали усі глибоко в носі об’єктивні репортажі наших новинарів, часто зроблені всупереч вказівкам згори.  Я мовчала на зборах, де нас поливали тонким шаром лайна, а наш пан Аврахов (хі-хі три рази) кидався грудьми захищати рідне, виплекане його турботами, радіо. Я мовчала, бо мені боліла голова і було протівно.

На початку своєї радійної кар’єри я, крім українських передач, робила ще пару разів на тиждень російськомовні півгодинки «Радуга». Я з насолодою давала там як прекрасну зарубіжну літературу, якої в російських перекладах, на превеликий жаль, значно більше ніж в українських, так і книжки місцевої російськомовної публіки. Я вже тоді твердо знала, що місцеві письменники ментально, структурно, щодо побудови тексту, зрештою гнавіть настроєво, разюче відрізняються від русскіх із Россії, і мені здавалося, що це класно. Коли згори прийшла вказівка «Радугу» прикрити, я не пішла стукати кулаком по  широких керівничих столах. Я сказала колегам: «Оце дарма роблять. По-перше шкода хороших людей і хороших книжок, які тепер не звучатимуть. А по-друге, воні буде більше ніж користі». Я виявилася правою, але кому воно треба?

Тепер відновлюють російськомовне мовлення на Крим та південні регіони. Пізно всралися, панове. Це раз. А два – вказівка поступила знову: знаходити прив’язки до української парадигми в творах російських класиків. Боже ж мій! Та на хєра? Де вже, до якої клуні сховати ті граблі, аби на них всоте на ставали впевненою ногою?  Ми не ростемо з російської класики. Кажу «ми», бо, як більшість киян, я білінгв, тобто носій двох мов і пишу обома, відповідно. Я не маю тяглості від Толстого і , боже збав, Достоєввського. Я нормальна така, тобто схиблена на всю голову, жертва світової культури. Я людина фентезі і пост-модерну, чим не пишаюся, що просто констатую.
 
Пардон, льогкость мислі нєобичайная. Я починала з радіо. Ним і завершу. Нас повільно і невпинно відучали бути фахівцями, бути креативними та сміливими, бути небайдужими до результату своєї роботи. Нам вбивали в голови, що ми працюємо для дяді Васі з бензозаправки. Я нічого не маю проти дяді Васі. Він, часом, виявляється мудрішим і кмітливішим за філологів та політиків, але я  — про інше. То от, нас мокали мордочкою в мисочку не одну п’ятирічку, і так до кінця й недомокали. Ми ще щось намагаємося робити. Я, як працівник Літературної редакції Першого каналу, намагалася не давати в ефір повного фуфла, суто з поваги до слухачів. А коментарі скоротила до мінімуму, бо не хочу створювати керівництву зайвої роботи. Ну для чого воно буде вносити правки у великі масиви моїх розумувань? Хай виправить пару слів у одному абзаці. 

А тепер нам починають розказувати представники громадського радіо, фахівці зі свободи слова, а також усі, коми не ліньки – які ми непрофесійні, аморфні, підвладні та вобшем хрінові від вушок, до хвоста.

Я не політик, я людина фентезі, і не приховую свого ескапізму. Мені протівно і гидотно. Я цілком відчуваю наскільки усе це вирування рідкого лайна дрібне й сміховинне на тлі тих трагічних і жахливих подій, що відбуваються навколо нас. Але я мушу вихлюпнути цю злокипучу образу неполітизованої людини, фахового читача і підліткового письменника, літературного недожурналіста, бо мене та злокипуачість пече.

Все. Вже легше. Затикаюся.

Ой, забула ж головне, чого я, власне, сказилася. Приходжу сьогодні до безпосереднього начальства здавати в папері чергові передачки, а начальство мені й мовить чєловєчєскім голосом, в тому дусі, що і це не пройде. Це — Олдос Хакслі «Жовтий Кром», бо які вже тут англійські аристократи, бля, коли — референдум в Криму? І надалі в планах треба скрізь заміни робити. Бо не конає нам ні «Гра Ендера», ні навіть панська проза тієї самої Лесі Українки. Нам би чогось питомого. Чогось рафіновано українського, бо така вказівка прийшла згори.

А я, дурепа  нерозкаяна, вважаю, що «ворожі ворота завжди знизу», як казав Ендер Вігген. І перемога завжди за вчорашніми дітьми, вічними підлітками, чия реакція швидка, совість чиста, а рефлекс підкорятися старшим просто відсутній. Але хто ж його читав, товго Орсона Скотта Карда? Хто вааще шо читає з тих, хто  мислить глобально й керує інтересами великих спільнот?
 
Одне слово, зніматиму я з ефіру свого Хакслі вкупі з Кардом та Сат-Оком, і на заміну давати… А хрін же ж його знає, що давати? Не вмію я колєбстіся с лінієй партії. Думати буду,  вчитися буду.
 
Поплакали двадцять другого лютого, подивилися в небо, та й повернулися на грішну землю.

Марина Муляр

P.S. Людоньки, ратуйте, це вже повний ПЦ! Щойно дізналася, мені зняли з ефіру дві подачі «Селища» Кіра Буличова. Це книжка про те, як невеличка група людей різних національностей, статі та віку намагається вижити на чужій, безлюдній, небезпечній планеті. Мешканці селища намагаються зберегти в собі і виховати в дітях гуманізм, цивілізованість та інтелігентність. Їх поїдом жеруть різні тварюки, а вони прагнуть лишатися інтелігентами бля. Ну чим їм не вгадив покійний Буличов? Хіба російською фамілією Можейко?
maryna_mulyar: (Default)

Потому что выпадет снег
белым флагом из белых рук,
Потому что выпадет всем.
Страшный суд на картах Таро.
Поначалу погаснет свет,
После света погаснет звук,
После звука погаснет пульс
В пережатых венах метро,
Но никто не прогонит нас
Из-под этих январских звёзд,
Мы под ними будем стоять,
А устанем — будем лежать.
Новый год — деревянный конь —
Нашим детям снежку принёс,
А потом на брусчатке пал:
Деревянному как бежать?
Ничего. Ты бери узду
Деревянной синей рукой.
Нет предела твоей судьбе,
Выше нас только звёздный свод.
Мы стоим на своих холмах,
Мы стоим над своей рекой,
Как не может уйти земля,
Так не может уйти народ.
maryna_mulyar: (гоемон)

 

История дробится в орденах,
Где наши жизни, всадники, стратеги?
Где наши жизни, на каких стенах
Отмечен рост навылет? Помнят стены.

А скажут, что статистика стара.
Она стара, её глаза слезятся.
Где наше недожитое вчера,
И завтрему тогда откуда взяться?

Гори, гори, но что-то не горит,
Ну не горит, хоть как не начищали,
Оно такое чёрное внутри,
Оно такое мёртвое в металле.

Цветной металл на тёмном чердаке,
На дне комода пальцами наткнёшся,
Края заточишь — выйдет сюрикен,
На глаз прикинешь — и не промахнёшься.


maryna_mulyar: (гоемон)

 

Я такая большая, что мне ваши беды близки,
Как ребёнку близки злоключения божьей коровки,
Все людские движения так тяжелы и неловки,
А за мной остаётся серебрянный контур реки.

Я скольжу по траве, я неслышно плыву по земле,
Ваши души — росинки на трепетных кончиках стеблей,
Ваши сны — паруса на корабликах тёплых постелей,
Ваша ночь перед боем — нетронутый чай на столе.

Я привычно ловлю ваши души уже на лету..
И сую их обратно, как гусениц в жёлтые клювы,..
Я люблю вас, жестоких и глупых, я очень люблю вас,..
Потому что холодной спиной ухожу в пустоту.

Надо мной и над вами вселенная скручена в жгут,..
В белых блёстках комет, чёрных дырах, проеденных молью,..
Я — огромный тотем, за края переполненный болью,..
Я — из древних чудовищ, что в сказках детей берегут.

maryna_mulyar: (гоемон)

Кто я под маской, что у меня с лицом?
Вспомнить свою улыбку — был бы счастливей всех.
Мания суицида, навязанная отцом,
В тихом ночном окошке — смертельный серп.

Разные отраженья в разных моих глазах
Это чужие слёзы из-за моих потерь.
Дайте моё увечье, дайте мой страх назад,
Я не хочу остаться тем, кем живу теперь.

Мертвенный свет бессонницы зеркало напоил,
Страшно бродить по комнате. Зажмурься и вновь прозрей:
Если твои умения в сущности не твои,
Может весь ты — мозаика из мёртвых врагов и друзей.

Полночь шагами лёгкими чуть шевелит траву,
Страшные сны одинаковы у труса и храбреца.
Я перед самой смертью маску свою сорву,
И не узнает смерть моего лица.


maryna_mulyar: (гоемон)

Как хорошо, что мне теперь легко,
Сданы в багаж гламурность и кокетство.
Я девочка, осилившая детство,
Я грею на спиртовке молоко.

Мне до рассвета раненых поить,
Неторопливо, мелкими глотками.
Так славно не сидеть над дневниками,
Что впору над спиртовкой воспарить.

Сиятельнее белого листа
Стерильный бинт — волшебные странички.
Моя любовь спокойна и чиста,
Похожая на труп в анатомичке.

Тем больше шансов увидать звезду,
Чем глубже темень, чем скорее смеркнет.
Я — сакура в пылающем саду,
Я — ниндзя-медик, личный недруг смерти.


maryna_mulyar: (гоемон)

Ты командуешь армией, не разжимая губ,
Твои глаза — солёный морской лёд.
Я знаю тебя, я сочувствую врагу,
Я знаю войну — она тебя отберёт,

Она тебя уведёт и оставит жить,
А ты захочешь назад, а назад нельзя,
И все тобою взятые рубежи —
Как все тобою потеряные друзья.

Никто не посмеет встать на твоём пути,
Она уничтожит всех, чтобы ты был с ней,
Цветных ракет нарядные конфетти
И множество прочих, дразнящих взгляд огней.

А мы, твой штаб, то-ли гвардия — хрен поймёшь,
Мы пьём энерджайзер, когда засыпаешь ты,
А потом будет так: ты выймешь консервный нож
И знамя победы порежешь нам на бинты.



maryna_mulyar: (Default)

Хочется спать тихо в горах от снега,
Хочется плакать тихо внутри от боли.
Как твоё имя — Хорхе, Эрнесто, Дьего?
Что ты хотел? Что передать свободе?

Сколько пешком? Столько же, сколько лётом.
Сердце спешит. Снайпер всегда сверху.
Лёгкая тень — как на семейном фото.
Что ты хотел? Что передать смерти?

Каждый дойдёт, и ни к чему толпы.
Вспышка и гром. Видно, снимают для прессы.
Пальцы на лоб. Мало морщин. Кто ты?
Что передать? Что передать, если?

 
http://www.flickr.com/photos/9279003@N08/1159723503/sizes/m/in/photostream/
maryna_mulyar: (гоемон)

Никто героя не пустит в дом.
Чума на оба твоих крыла.
Весь город верит в тебя с трудом,
Зато он верит в засилье зла.

Когда ты сходишь с пустых страниц,
В аэропорту между строк табло,
Никто в пределах родной страны
Не говорит о тебе тепло.

Скрипит обшивкой пустой вагон,
Трубит трубою пустой завод:
«На свете много твоих врагов
и больше ничего твоего.»

Твой голос весит как твой кулак,
Твой взгляд бестактен, его не ждут,
Поскольку воин — всегда дурак,
А страж — всегда двоедушный плут.

Судьба героя всегда ясна,
Ясна как плаха, как стыд, как плен.
Заложник их спокойного сна —
Ты Один, илбэч, ты Спайдермен.
 
maryna_mulyar: (гоемон)
«Японский календарь» — законченный и отстоявшийся цикл. Последние стихи из него написаны в 2006 году. Долго «календарь» находили где угодно, кроме моего жж. Наконец-то я решила исправить это недоразумение.

 

читать 13 стихов )
maryna_mulyar: (Default)
Всё у тебя прекрасно, парус твой прочен и туг,
Всё у тебя прекрасно, голос твой властен и чист,
Но в час, когда лучший лучник натянет упрямый лук,
Но в час, когда лучший мечник ударит мечом о щит,

Скажи, светлейший из ярлов, чьи пряди свтлее песка —
Хочешь ли ты остаться в темной моей земле?
Я — женщина из Уэльса, улыбка моя жестка,
Руки мои не дрогнут, дом мой на той скале.

Я захлестнула сетью море, как горло твоё,
Я затяну и пена выступит на губах.
Всякий таит желанье — так говори своё
Здесь, на холмах Уэльса, на тяжких его горбах.
           
Что ты сюда явился? Кто тебе здесь подаст?
Хочется лёгкой добычи, чтоб тяжело везти?
Кто-то уходит в горы, чтобы тебя переждать.
Я бы ушла, но в камень корни мой дом пустил.
           
Я бы ушла, но камень держит меня как брат,
Просит меня как родич: «Не покидай врагу!».
Руки мои не дрогнут, глаза мои не горят,
Ночь меня укрывает, ночь на моём берегу.
           
В час, когда ты причалишь, сияющий, как прибой
И в первом луче рассвета вёсла твои взлетят,
Я поднимусь на скалы и вырасту над тобой,
И тенью твой флот накрою, и ты повернёшь назад.

 
maryna_mulyar: (Default)
У ворот Иерусалима,
Аккурат на заре,
Появился, чернью любимый,
Иисус Назорей.

Любимый солнечной чернью,
Что от солнца черна,
Бог босого кочевья
И молодого вина.

Его одежда в заплатах,
Крепкие ноги в пыли,
Весь пропах чебрецом и мятой,
Сын небес и земли.

Фестивалить пошел в храме,
Разогнал оттуда менял:
Торговать приходите своими мольбами,
Многовато просите — вот он и не внял :-)

С Иисусом ходила тусовка веселая,
По приколу сменившая имена,
Были вечно нечесаны буйные головы,
А в глазах — сверкание молодого вина.

Фарисеи — люди без чувства юмора
И еще без многих человеческих чувств —
Над бродяжьей выходкой долго думали
И пред их судом предстал Иисус.

И, почуяв недоброе, тусовка попятилась,
Протрезвела враз и дунула прочь,
Виноградным соком пролилось ребячество
И впиталось в землю, как вечер в ночь.

Прокуратор был человек бесхитростный:
Ну хотят распять — так пускай распнут.
Отвели Назорея на гору лысую
И к кресту приспособили в пять минут.

Драгоценый вес виноградной грозди…
Жарко, хочется пить, кто-то шепчет — бери,
Но в ладонях доверчивых — только гвозди,
Только солнце, гаснущее внутри.
 

1987–2010
 
Page generated Jul. 26th, 2017 04:34 pm
Powered by Dreamwidth Studios